- Шумно ж, брат, - поморщился князь Эристов.

- Неужели мы мужиков не перекричим?..

И началось - посреди дружеского пиршества - негласное соревнование господ в гостинице и мастеровых во дворе Демута. Друзья рассыпали каламбуры и анекдоты, а снизу, из прожаренной солнцем котловины двора, била кверху фонтаном, взрывая их тонкие речи, крепкая разноголосица мужиков.

- Это как понимать? - долетало в номер. - Кирпич от положения красу обретает. Ты его вот так ложи - не глядится. Фасона нет. А бочком оберни он тебе и зафорсил.

- Закройте же окна, - рассердился Данзас. - Слова не дают сказать. мммерзззавцы!

Пушкин поднялся из-за стола с бокалом в руке:

- А я их отлично понял. Кирпич, как и слово, пронизанное рифмой, тоже можно складывать в дивные поэмы.

Нащокин поднял бутылку - солнечно и радостно она отразила в прохладной глубине яркое сияние летнего дня.

- Сашка, - заорал он, - черт такой, пей! Будешь ты пить или нет сегодня?

- Погоди, цыган. - Пушкин облокотился на подоконник и свесился наружу, болтнув ногами.

Внутри двора броско краснел кирпич, сваленный грудою. А поверх ее восседала компания каменщиков - босых и радостных. Тут же стояло ведро с вином да ходила по рукам громадная миска с крошеной говядиной.

- Тоже гуляют, - блеснули из-за плеча зубы Пушкина.

Здоровенный каменщик с рыжими (под масть кирпича) волосами, что были перехвачены ремешком поперек черного от загара лба, горланил больше других.

- Ты меня тока не огорчай, - раздавалось во дворе, - и я тебя тоже завсегда уважу.

Пушкин с ногами взобрался на подоконник:

- А ведь сегодня день Петра и Павла. Теперь я точно знаю, что там именинники. Вон орет рыжий!

И, высунувшись в глубину двора, Пушкин окликнул рыжего:

- Петра! Здравствуй же.

Мужик заерзал глазами по демутовским окнам. Заметил Пушкина в окне, и лицо его расцвело в хмельной доброте.