Было слышно, как он спросил каменщиков:

- Это кто ж такой будет? Барин? Али еще как?

Мужики, сбившись в кружок головами и часто кивая в сторону Пушкина, что-то растолковывали ему.

Снова пошла по рукам миска с говядиной. Опять поднялся во весь рост рыжий гигант Петр, и ярким солнцем вспыхнула его голова на фоне золотистых, как буханки хлеба, кирпичей.

- Эй, барин! Стал-быть, ты и наше Киково знаешь?

За спиною Пушкина раздался хохот друзей, и Нащокин потянул поэта прочь от окна - обратно за стол:

- Не позорься, Сашка! Врать ты хотя и горазд, но в Киково-то не бывал ведь, друг любезный, и не бывать тебе.

Но Пушкин снова крикнул в гулкий колодец двора:

- Киково-то? Еще бы не знать. у самой речки!

- Верно, у речки, - обрадовался Петр.

- А ваша изба, почитай, крайняя!

И даже заплясал внизу Петр, крайне счастливый, что встретил в столице земляка:

- Третья от околицы, барин. верно! Уж ты окажи милость, откедова ты все про меня знаешь-то?

- Чудак! - отвечал Пушкин. - Был я с твоим барином на охоте недавно, уток славно стреляли.

- Так, так, так, - закивал каменщик.

- Ну, и дождь пошел. Гроза! Вот и зашли мы с ним в избу к старушке твоей.

Даже с высоты было видно, как изменилось лицо Петра:

- И ты, барин, выходит, старуху-то мою видел?

- Видел, Петра. Разговаривал.

- Ну и, выходит, что. жива она?

Пушкин, опечалясь, поставил бокал на подоконник:

- Жива. Да вот на тебя, Петра, она жаловалась.

- Жалилась? Господи, да за што ж так?

Пушкин сверху указал на громадную бутыль с вином:

- Сам видишь небось. Ты винище здесь пьешь, а у матки твоей крыша совсем прохудилась. Что б тебе не выпить разок, а денег послать на деревню с оказией? Ведь стара она у тебя стала, Петра. совсем стара!